Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: высокохудожественные говна (список заголовков)
16:42 

all of us have a place in history. mine is clouds.
В общем, вот вам предельно жизненная кулстори, от которой я кричу не своим голосом, а голосом как минимум Легиона, состоящего из клонированных Молохов.
Излагаю по порядку о своей наглухо заколоченной деятельности:
Для затравки расскажу о жути и несправедливости (кармической справедливости?) Вселенной. Некоторые преподаватели ВГИКа очень любят драматургов. Ну просто очень. Один из таких учёных мужей, молодой, стильный, умный и ну совсем чуточку голубоватый, определённо работает на Древних Богов, судя по степени изощрённости его по-детски невинного и чудаковато-жестокого злобства. Ну для начала, справедливости ради, стоит сказать, что этот человек выступил этаким Че Геварой, освободившим угнетенные массы драматургов-перваков от сессионного произвола - экзаменов у нас не будет, всего лишь надо 6 зачётов сдать, и каникулы будут дольше этак на недельку. Казалось бы, праздник, и хочется на руках носить этого баламута, гадящего в малиновые кусты охочих до молодой крови преподавателей философии, культурологии и истории. Но... Сам по себе он просто демон во плоти, мечтающий только о том, как бы слизывать слёзы с наших опухших от горя, недосыпа и вечных гулянок лиц. С каким милым, смеющимся видом он приходил три пары подряд к нам с одними и теми же картинами в руках, поочередно меняя их местами, заставляя нас за два часа написать три совершенно разных истории по ним. Затем этот славный человек отменил свои занятия на неделе и сказал всем идти смотреть кино на вгиковский фестиваль. Вроде бы хорошо, и молодец-то какой, но дал в нагрузку списочек фильмов - каждому по одному - к которым надо будет написать драматургический анализ. Всего делов-то, но не тут-то было. Фильмы-то по большей части - просто невыносимый шлак. Ну ладно, господин любитель драматургов, сделали мы всё, хотя это и стоило нам души, но что дальше? А дальше - больше, как водится. Теперь он отпустил нас на две недели, но надо написать историю о том, как мы убеждаем убогого, больного душой и сердцем режиссера, снявшего это богомерзкое пыточное орудие для глаз, умоляем этого выродка снять кинцо по нашему сценарию. Я, конечно, не мог не встрепенуться, и заставил изувера задуматься на 5 минут, и выйти после этого на свет без маски добродетели. Я сказал ему, что мой персонаж, т.е. сценарист, т.е. я - персонаж без мотивации, а значит я не могу о нём писать, ибо в любом случае получится лажа. Окончив раздумья страшный человек сказал просто: "Ваша мотивация - это я. Я так сказал, значит вы должны.". Для пущей убедительности он сослался на то, что в мире куча продюсеров-ублюдков, которые будут капризничать в том же духе, что и он. Ну что ж, вынашиваю я этот кошмар уже довольно давно, и всё никак не разрожусь.
Что у нас дальше... Дневники! Да! То самое, что я планировал делать здесь в виде лютого шитпостинга! Мне нужно 20 страниц творческих дневников к концу семестра. Это значит, что в представлении моих мастеров я всюду должен ходить с записной книжкой и отвисшей челюстью - ведь мир такой прекрасный, удивительный, из него столько всего можно почерпнутьНЕТ. Это так не работает. Записываешь - теряешь потребность держать в голове. Не держишь в голове - не думаешь. Не думаешь - не пишешь. Не пишешь - не драматург. ВСЁ.
Вооот. А дальше у нас моя первая новелла. Точнее планировалось, что она будет первой, но нет. Придумана она натужно и напряжно, через силу, как раз из всевозможных отрывков, которые я вижу вокруг себя каждый день. Подождите, о чем это я, у меня же получается сценарий про подгузники для кота, сумасшедшего воображаемого ветаптекаря и подслеповатого нищего, который рассказывает сказки своей дочери, не умеющей читать, руководствуясь только скудной памятью и названиями книжек, выведенных крупными буквами. Очень жизненно. Браво. Да и не написано, разумеется, ещё ни одной сцены, только синопсис один.
Забудем о том, что я должен написать максимально короткий этюд про старика в траурном костюме, наряжающегося Сантой Клаусом, чтобы радовать детишек - это всё ерунда, идём-ка лучше дальше.
Познакомился с аниматором, которой очень приспичило снимать на диплом короткометражку про фокусника. Фокусник есть, даже актёр, даже из ВГИКа, даже второе место на какой-то там Минуте Славы занял со своими фокусами. Да только не вдохновляет он на трудовые подвиги вот вообще никак. Придётся придумывать его заново, с нуля и делать интересным и крутым. Как и что делать? Откуда ж я знаю, но надо, потому что слабоумие и отвага.
И вот в пятницу сижу я со всем этим, как у разбитого корыта, и под ночь мне звонит мой лучший друг, режиссёр-выпускник и говорит, что решил из борьбы с бездельем снять 10-иминутный фильм. Но вот работы у него, бездельника, столько, что сценарий писать просто некогда, а к своему другу, 40-алетнему сценаристу он не хочет обращаться, потому что тот напишет фигню и будет до последней капли крови доказывать, что это гениально. Как этот человек может написать фигню - для меня загадка загадок, ибо он гений. А потом мой самый лучший друг говорит мне, что он вспомнил, что у него есть я. И к тому же ему нужно придумать легальный повод со мной часто видеться и систематически страшно бухать, хотя сам он по жизни вообще не пьёт. И этот психопат сказал мне, что мой объем ужаса - это безумия для самых маленьких и самых смертных, и что мне нужно срочно выходить на первую космическую. И... и я согласился. Потому что тоже не очень здоровый, наверное. Ах, да! Важный момент. Позвонил мне мой друг в пятницу под ночь, когда я думал, что дальше уже некуда. И сообщил, что первый вариант я предоставляю ему в понедельник. Угадайте, что я сделал следом? Ага, я пошёл на День Рождения незнакомого мне человека, живущего этажом ниже в моей общаге, и выпил там бутылку водки. Часам к 4-м я уже положил спать всех, кто напился, помог имениннику не потерять расположения духа, когда он пошёл блевать, и перезнакомился со всем белым светом. И только потом пошёл спать сам.
Да сего дня меня кошмарило всячески из-за абсолютного бессилия и морального опустошения - ни одной идеи, вообще ни одной. Я цеплялся за каждый попадавшийся мне на глаза предмет и начинал насильно выстраивать из него какую-нибудь историю, я тупил часами и просто смотрел в потолок. Но сегодня наступила зима, и история пришла сама, из ниоткуда, как ей и положено.
Я думаю о пустеющих взрослых, изнашивающих свою жизнь до полупрозрачности. Я думаю о самых живых детях, которым такие родители вполне могут показаться призраками. Я думаю о котах, которые живут вне времени, в головах людей. И всё складывается. Почему бы и нет?
Больше безумия? Нате, ешьте с маслом.

@темы: высокохудожественные говна, сами виноваты, что прочитали

00:28 

Ну что ж.

all of us have a place in history. mine is clouds.
Ну что ж. Я вернулся, поэтому надо заняться безудержным шитпостингом.
Ну или просто пока мне снова не стало лень и не интересно, надо срочно сюда писать кучу всяких набросков и зарисовок, типа я уже месяц веду долбаный творческий дневник и вообще няшка.
Итак.

Герой, у которого в телефоне есть контакт с именем "Когда Совсем Плохой". В критической ситуации или когда надо принять решение, или когда совсем заебало, он набирает этот номер и слушает металлически спокойный женский голос, говорящий ему сколько сейчас на дворе часов, минут и секунд. Ну ясное дело, под этим именем кроется трёхзначный номер 100. В день, когда переводят время на час назад, он чувствует себя брошенным и покинутым всем белым светом, не находит в себе сил, чтобы что-то менять. Набирает снова этот номер и слышит, что московское время два часа с чем-то. Следующие 60 минут он периодически набирает этот номер, а в 3 часа ночи он понимает, что про это тётку все тоже забыли, и никто её вовремя не перевёл. Разумеется, крышу ему срывает, и он просто потому что либо он что-то сделает, либо совсем поедет головой, начинает в безумном темпе чудить себе новую жизнь.

Окей. Написал. Даже перечитывать этот бред не буду, просто там есть что-то смешное и про безумие.

@темы: высокохудожественные говна

23:50 

"Жили, родились, были, убились" или Синопсис.

all of us have a place in history. mine is clouds.
1920-й год в округе города Нахичивань, республики Азербайджан, пламя красной революции распространяется по регионам будущего Союза. Тяжёлое время наступает для купеческого сына Джавада Абанова. Положение его значительно усугубляется после того, как он теряет большую партию груза за иранской границей. Дома его ждут три голодных ребенка. Всех своих детей Джавад отдаёт в уплату долгов в работники на чужое хозяйство, в том числе и не так давно родившегося маленького Азиза. Азизу три годика, и он ещё не может работать ни на хлопковых полях, ни пасти скот, ни пахать землю. Семья его "хозяев" растит его, как будущую рабочую единицу, но совсем скоро глава семейства замечает в мальчике исключительные таланты и практически сверхъестественную обучаемость. В три года он уже замечательно говорит, читает и пишет. В четыре демонстрирует большие способности к математике, а уже в пять, как раз в тот год, когда его знакомят с хозяйством, проявляет самый научный интерес к природе. Работает он прилежно, грамотно распределяет своё время и силы, но никогда не отлынивает и сам не позволяет себе подолгу отдыхать. Однако, стоит ему узнать, что одно из животных в хозяйстве заболело или что у коровы вот-вот родится теленок, он срывается с места без всякого оправдания и бежит смотреть на роды или наблюдать, как ту или иную скотину будут лечить. Вскоре накопленные им знания помогают ему: один из хозяйских детей сильно обжигает себе ногу. Врача поблизости не оказывается, но мальчику помогает Азиз, спасет его от боли и каких бы то ни было дурных последствий травмы. Глава семейства окончательно убеждается в исключительности рабочего мальчика, которому было суждено было стать темным человеком беспрестанного труда, и позволяет ему учиться в школе вместе со своими детьми. В школе все быстро принимают Азиза в свой круг, там он знакомится со своим другом, Гидой Аралиевым, будущим главным руководителем республики, и со своей будущей женой Шафигой. На момент окончания школы Азиз становится самостоятельным юношей 16-и лет, и решает отучиться два года в фельдшерской школе. Получив базовое медицинское образование, 18-илетний Азиз отправляется в армию на три года. В его планах вернуться на родину и поступить в медицинский институт, но этим надеждам не суждено скоро сбыться. Начинается Вторая Мировая Война, и Азиз уходит на фронт. Широкоплечий и высокий, статный юноша с умным и строгим взглядом смело мог бы вести солдат в бой, но остается поодаль от передовой и ведёт свою страшную войну. Войну со смертью. В должности младшего лейтенанта медицинской службы его перебрасывают от гарнизона к гарнизону, от госпиталя к госпиталю по всей фронтовой линии, как незаменимого хирурга. В его умелых и бережных руках возвращаются к жизни тысячи бойцов. Вскоре слава о его таланте и мастерстве доходят до ведущих военных хирургов страны, и они начинают вызывать Азиза в качестве ассистента на самые сложные операции, порой даже ссорясь из-за него, будучи не в силах поделить юного врача. Во время одного из очередных переездов машина Азиза попадает под арт обстрел и получает своё первое и единственное фронтовое ранение. Азиза довозят до хирурга-генерала, который его вызывал, и тот лично лечит своего ассистента. После войны Азиз возвращается в Нахичивань и сразу женится на Шафиге, которая к тому времени успевает стать блистательным музыкантом и занять важный пост в культурном ведомстве правительства. Азиз продолжает врачебную деятельность в горбольнице Нахичиваня до самого выхода на пенсию. У него и Шафиги рождается пятеро детей, трое из которых станут успешными врачами, а двое - музыкантами. К старости Азиз занимает один из главных чинов ГосЗдравОтделе своего региона, а в свободное от организации здравоохранения время нянчит внуков. До самой смерти Азиз не был похож на старика и держал спину ровно, а плечи расправленными. Однако на 80-м году жизни даёт о себе знать его старая рана. Словно чувствуя скорую кончину Азиз отправляется навестить всех своих родственников, находит своих братьев и сестёр, и каждому двоюродному внуку и правнуку рассказывает истории о своей жизни, истории, которые в самом деле стоит рассказать. В возрасте 82-х лет Азиз умирает.

Да, я вспомнил свой старый бложек.
Дело в том, что мне сказано в институте, чтоб я вёл творческий дневник, а потом "избранные места" отправлял своим мастерам.
Ну и работы свои буду тоже тут складировать, чтоб потом если чо можно было легко найти.

@темы: высокохудожественные говна

16:41 

Ох...

all of us have a place in history. mine is clouds.
Смотрю на 4 страницы корявого черновика, стараясь не вдумываться в строчки от страха, перевожу взгляд на чистый лист вордовского "Документ 1" и с глубоким судорожным вздохом оглушительно думаю:
"Ё**нный П**дец..."

@темы: высокохудожественные говна, летаргия коллективного сверхразума, сами виноваты, что прочитали

17:55 

Иногда я возвращаюсь.

all of us have a place in history. mine is clouds.
Вот ведь странная штука, постоянных читателей всё больше, а постов-то нет, да и в былые времена коммента не дождаться было.
Ну иногда я всё же буду возвращаться, говорить о жизни. Литературных изысков ждать не советую, ибо я планирую жить чем-то достойным описания. Вы, должно быть, понимаете, о чём я.
Работа над Клаусом продолжается и выходит на всё новые, доселе недосягаемые уровни. Скажу только, что у меня уже есть почти половина книги, есть весь её хребет, и я планирую закончить работу над ней к сентябрю наступающего года. Кроме того, у Клауса появился сегодня второй Творец. Не у книги - книга только моя, и ничья больше, но у самого Клауса во всех его проявлениях, ибо он заслуживает более одной ипостаси. Ещё кое-кто готовит мне уже первую иллюстрацию на ткани - и это очень волнующий момент для меня, ведь я впервые взгляну на своего мальчика... Друг (новый Творец) очень правильно выразился: "Ты лучше меня знаешь, что у них внутри, но я лучше тебя вижу, что у них на поверхности, каковы они снаружи. Я твой Читатель, первый и самый преданный, и это как бы твоя Сказка, да, но на самом деле она моя." Вот после этих слов и сказал ему: "Твоя сказка? Да? Ну я безумно рад, что это так! Это настоящее счастье для любого Сказочника, но тогда берись за неё и твори..." И он сам Сказочник, он знает, что каждый, кто нашёл сказку своей, каждый, кто считает её настолько близкой, обязан творить её дальше, чем бы он ни занимался в своей жизни. Друг чуть не сошёл с ума, он отбрыкивался даже частью своей души от этого, кричал "Но нет! Нееет! Это же п**дееееееец! Но это же мир Клауса, Господи!", а я спокойно сказал: "Ну что ж, тогда я приглашаю тебя войти в него по-настоящему." На этом споры закончились, и вылился такой буйный поток Безумия, который сдерживался ментальной дамбой "Даже Не Думай Об Этом" больше года. И это значит, что мою тюрьму скоро затопит, и мне надо будет выбираться из неё, благо она в самом деле не заперта, я просто так здесь сидел. Вы, должно быть, понимаете, о чем я.
Помните, всё, что можно назвать "Даже Не Думай Об Этом", требует вашего внимания, и вы просто не имеете право не думать об этом, и ничего не делать с этим.
Я начал админить музыкальный паблик в контаче, вот всем меломанам ссылку: vk.com/52whalefriends
Отпишитесь, если не знаете историю о Ките 52 Герца, я расскажу.
Страшнейший денежный кризис, но мы тут не унываем, ищем работу, ищем деньги и как-то выживаем. Чтобы не сойти с ума, накатал себе Список Желаний с не дешёвыми штуками, которые я обязан себе купить в 2014-м году. Тут вы тоже, должно быть, знаете, почему это необходимо, когда порой даже еду купить не на что.
В общем, иногда я возвращаюсь. Новые ПЧ-шки, не поленитесь рассказать о себе, хорошо?

@темы: высокохудожественные говна, летаргия коллективного сверхразума, сами виноваты, что прочитали

13:54 

all of us have a place in history. mine is clouds.
Так в несколько дней меняется всё и по нескольку раз.
Вы когда-нибудь пробовали по-настоящему жить с Богом? Чтобы его внимание проходило сквозь все твои мысли, чтобы ты ощущал его реакции. Это непросто, и я склонен полагать, что это не выбирают, к этому нельзя действительно, не иллюзорно идти. С этим нужно однажды проснуться, проклясть, полюбить, смириться.
Так вот, всё, что в нем есть связано любовью, и одна из самых важных черт - любовь к чудесам и сами чудеса. А работает это так. Человек, привлекающий к себе его внимание отвержением канонов продвижения по жизненному пути и пренебрежением к выхоженным тропам (кстати, поэтому его часто радуют атеисты), периодически неосознанно даже, но очень сильно думает, что что-то является невозможным. И тут Бог начинает хохотать безудержно: "Невозможно, да? Ну хорошо, хорошо... - прокашливается, засучивает рукава и говорит свою любимую фразу: Смотри внимательно, сейчас будет офигенный момент." Так он любит людей и чудеса, что отказать себе не может никогда и ни за что. Так что будьте осторожны. Чудеса бывают как Светлые, так и Темные.
В моей жизни было немало чудес, так что можно не сомневаться в том, что я это знаю. Это просто наблюдение, основанное на опыте.
Например эти самые последние несколько дней целиком состояли из чудес.
После того, как я открыл своему лучшему другу самые страшные тайны и получил взамен своё Имя, моя голова на два дня превратилась в сцену жизни, во внутреннюю вселенную. В моем новом имени родился наконец настоящий и целый образ меня, человека с заплаточной душой, всегда бывшего безликим и безымянным - собирательным образом. Но в этом образе, во мне, меняется только возраст. Нашлось, кстати, по случаю быстро восхитительно точное отображение одного из возрастов. (Ага, по случаю, конечно.)


Наконец-то во мне появилось то, что язык не поворачивается назвать местоимением "он". Это "я" и никак иначе.
Но вторая часть имени была мне дана задолго до этого. Это Зверь, это Бесчеловеческое. Разумеется никаких имён я вам не называю, простите мне мнительность, но имя - это Ключ к сути, таким не раскидываются.
И охотник начал охоту за проснувшимся зверем. Он выследил его, догнал и победил, но не убил. В звере охотник нашел свой тотем, а зверь в охотнике нашел любимого хозяина, за которого он может отдать и жизнь.

Словно случайно следом я получаю ошеломительную новость. Тот человек, имени которого я не знал, чей голос я слышал только через статические шумы в телефонной трубке, через тысячи километров. Мой лучший друг, которого я никогда не видел, и чьим единственным другом являюсь я, живущий на обратной от меня стороне земного шара, решает прилететь сюда ради одной встречи. Я совершу жуткое признание, ибо после встречи получил всё таки разрешение говорить о нем самом, что посчитаю нужным. Я никогда не сочинял от начала до конца ни одну историю о Клаусе. Виктор Сэнтжил просто звонил мне и начинал без приветствий и предупреждения рассказывать мне сказки. Моё дело было в том, чтобы бросить всё и сразу же писать их в литературных формах. Я лишь Первый Слушатель и Писатель этого прекрасного Сказочника.
Во время нашей встречи он рассказал мне всё остальное, что касается книги, что касается Рейнхарда, Пьера, Мортимера и Клауса Одда. Теперь завершение её - лишь вопрос времени и моего безрассудства. Он попросил издать книгу под моим именем, а его оставить одной ногой внутри истории, а другой - на титульных листах и обложке, как и положено Сказочнику. И продиктовал мне послание всем, кто возьмет книгу в руки. Предисловие от Сказочника.

После такого вы в праве отвернуться от меня, как от обманщика, но я не мог сказать этого раньше. Понимаете, Виктор Сэнтжил - не тот человек, которому нужна огласка. Я и сейчас могу только назвать его имя, сообщить, что это его сказки, сказать, что он никогда не записывает сказки, а только рассказывает, что живет он где-то в Америке жизнью затворника и "городского сумасшедшего", но больше ничего. И я могу это только потому, что смог ему объяснить, насколько важно зримое присутствие в сказке Сказочника. Думаю он рассказал мне всё это, чтобы на время скрыться ещё лучше, спрятаться дальше и даже мне своему единственному другу и слушателю, не являться в телефонных разговорах голосом из шорохов и шума.

Вот слова Виктора всем вам.


ПРОШУ, ПОГОВОРИ СО МНОЙ СНАЧАЛА...

Да, прошу, не перелистывай. Поговори со мной. Нет, не надо никуда идти, не ищи меня - я за тысячи сказок от тебя и боюсь, что ты можешь заблудиться в них. Поговорим прямо здесь и сейчас. Не бойся, это не займет больше двух-трех страниц твоего времени и внимания. Всего парочку нюансов нам надо немедленно разъяснить, прежде чем ты начнешь читать эту сказку.
Сказку... Видишь ли, это сказка не для всех детей - иногда мне кажется, что все они уже написаны, и мне просто нечего к ним добавить. Но так уж вышло, что я родился, чтобы стать Сказочником. И что же мне оставалось делать?.. Я решил, что напишу сказку, подобных которой крайне мало, одну из тех, которые чаще всего обходят вниманием. Это сказка для самых отважных детей, которым не раз приходилось бывать взрослыми, а порой приходилось даже старыми. Это сказка для Сказочников. Для людей, внутри которых живут Духи историй из всех миров. А вот вы знаете, что все духи - вечные дети? Все ангелы, демоны, все ифриты, сильфы и кетеры - всех их не перечислишь - они все дети. Даже Бог, кем бы он для вас ни был.
И тут я вам хочу сообщить пугающую бытийную подробность. По мировым меркам я узнал это почти что вчера и, понятное дело, поражен такой вестью, так что позвольте заранее извиниться - возможно это вас так же шокирует...
Мы все смертны и рано или поздно с каким-нибудь да Богом встретимся лично. И когда вы немного привыкнете к сиянию, которое волнами, беспрестанно меняющими и настраивающими мир, исходит от него, он обязательно попросит вас рассказать ему 42 истории вашей жизни. Не хочу вас пугать - все справляются, даже если очень не хотят, но и простым делом это не назовешь никак.
Ну вот, теперь вы осведомлены, и я хочу попросить с вас два обещания.
Во-первых, пообещайте мне, что если после первого знакомства с моими любимыми детьми, с лучшими Духами, каких я знаю, вы не ощутите себя тем, для кого написана эта сказка; если в вас самих не проснется ребенок, и желание сказки проиграет чему-то, что в гораздо большей мере присуще вам; то вы закроете эту книгу и подарите ближнему своему.
Во-вторых, вы не станете рассказывать эту историю богу ни при каких обстоятельствах. Это просьба личного характера. Я хочу лично рассказать ему её однажды.
Да, мы едва с вами знакомы, но я уже требую с вас обещания. Конечно наглость, но вы вот когда-нибудь общались с Духами? А я с ними разговариваю больше и чаще, чем с людьми - это навязывает слегка чудаковатые для людей манеры ведения бесед, вы уж простите.
И, если уж на то пошло, я в свою очередь, проходя боевое крещение под вашим взглядом, даю вам клятву Сказочника. Я, Виктор Сэнтжил, обещаю тебе, дитя, что не искушу и не куплю ни капельки твоего внимания ни единым своим словом. Каждое моё слово станет тебе даром или заслужит смерти и забвения.
Думаете, это мало? Кажется не слишком честным? Тогда расскажу ещё один секрет. Дар слова Сказочника, при условии, что мы не ошиблись друг в друге и выполним все эти обещания, научит вас видеть сказку за пределами страниц книги.

Ну и немного о посвящении: Я посвящаю эту сказку лучшим для меня и неё Пишущим Рукам и Самому Чуткому Слуху - Генриху Шпеттеру, Первому Слушателю. Я посвящаю её также Самому Ясному Взору и Самому Отважному Сердцу - Алексею Смирнову, Первому Читателю.

Теперь всё по-честному, и мы можем приступать... Я расскажу вам обо всём, что уже было, и обо всём, что ещё будет, но началась эта сказка именно так, здесь и сейчас...

@темы: сами виноваты, что прочитали, летаргия коллективного сверхразума, высокохудожественные говна

14:21 

Сказка Мортимера Хайгейта

all of us have a place in history. mine is clouds.
- Боже, я выдал вам всё просто так, будто сейчас действительно ударит гром, и земля разверзнется и пожрет всех нас. - Клаус нее находил себе места и метался по комнате, как дикий и могучий зверь, загнанный в клетку с ядовитыми лягушками - в его взгляде была мольба не давать ему столько поводов умереть от соблазна дать знать о его силе всем этим хрупким и омерзительным созданиям.
- Ну так иди обратно в свою церковь и жди своего Бога. - вытирая рукавом ядовитую тёмную кровь с губ, пробубнил Мортимер.
В углу нежно захихикал Рейнхард, на секунду даже оторвавшийся от ласкового обрисовывания контуров своих вен на запястье измазанным сырой землёй перочинным ножом. Клаус Одд споткнулся об эту мысль, будто она надгробием вышла из земли прямо перед ним и больно перебила ему ноги, и, после минутного пребывания в руинах своего коллапсирующего мира, выбежал из комнаты вон.
Пьер бросил полный злобы и обиды взгляд в сторону темного угла, где был виден только сияющий хищный полумесяц улыбки Рейнхарда. Повернувшись к Морти, он улыбнулся ему, отвесил сокрушительную оплеуху и сразу же поцеловал в макушку. Тот лишь поплотнее укрылся за своими волосами а потом и вовсе уткнулся лицом в нелепо длинные рукава своего свитера, спрятавшись в сгорбленное своё подобие - стал спутанным клубком теней. Пьер, не спеша, поднялся и светлой фигурой своей рассек плотный мрак комнаты, рассеивал его за собой, легко раскидывая по сторонам плотные занавесы ранее неопрятно, в спешке нацепленные на грязные, запотевшие окна. Клауса он нашел в соседней комнате и улыбнулся своей догадливости: тот стоял напротив открытого окна и немигающим взглядом таращился в белесое кучерявое небо, игнорируя невыносимое жжение от соленых слез, лившихся почти непрестанно. Пьер без звука подошел ближе и мягко, но очень крепко ухватил Одда за рукав его рубашки. Он в очередной раз явственно ощутил, как вибрирует и трескается изнутри этот давно опустевший сосуд, неистово вопящий о желании быть заполненным хоть чем-то. Клаус бездумно повернул голову в сторону вошедшего и увидел всё те же белые кудри, только два неясных, сияющих голубым светом проблеска появилось на небе, но так ему даже больше понравилось, и он не стал отворачиваться. Под этим взглядом на пру мгновений оробел даже Пьер, что за собой заметил чуть ли не впервые с тех пор, как глаза Мортимера в первый раз явились ему в казавшемся вечным сне и осветили для него путь в глубинах под родным кладбищем.
- Не злись на Мортимера. - тихо молвил Пьер, борясь с желанием самому отвести взгляд к окну - Иногда мне кажется, что он таким образом хочет подойти к кому-то ближе, вонзая раскаленную иглу тому в самое сердце. Он таким рожден, я не могу его винить, и ты не вини, я очень тебя прошу. Я знаю, сейчас мы с тобой всё можем исправить. Я покажу тебе другую сторону. - он крепче стиснул в ладони ткань и повлек за собой обратно в комнату безутешного и беспристрастного к чему бы то ни было Клауса. - Мортимер может говорить. Но он говорит только сказками, словами он ранит или убивает - в зависимости от того, как относится к человеку.
Они вошли в заметно преображенную светом комнату. В ней остался лишь один угол тонуть в прежней темноте. Там улыбался, уверенный из-за всех заранее предугаданных совпадений в эту секунду в том, что весь мир и эту, и каждую секунду снова и заново рождается сначала в его голове, а потом уже только выходит наружу, Рейнхард Ланг. Околдованный непривычно зашкаливающим количеством волшебства Клаус Одд рухнул на колени совсем рядом с Мортимером и прошелестел, почти что одними губами вырисовывая слова:
- Морти, расскажи мне сказку.
Свет надежды, алчущий забвения, исполинским потоком вырвался из клубка теней - Мортимер поднял взгляд на человека. На лице мальчика не отразилось ни привычной язвительности, ни вечной обиды - ничего, только безудержный интерес и желание ответить до точки. Не в силах сдерживать это, он начал говорить так, будто новый мир начнется и закончится с первым и последним словом его рассказа.
Пьер с трепещущим сердцем подошел к Рейнхарду, сел рядом с ним, выдернул из его рук нож и кинул в другой конец комнаты. Полумесяц раскрылся шире, его хозяин хихикнул и принялся копировать позы своего соседа, отчего в темноте они стали казаться совсем неотличимыми негативами друг друга. Лашез по-доброму усмехнулся и сел так, чтобы было удобно и Рейну в его голом углу. Они оба заострили внимание - сейчас будет событие куда более редкое и знаменательное для них, чем Апокалипсис. Сейчас будет сказка Мортимера Хайгейта.


Сказка Мортимера Хайгейта про Очень Чудной Дом. "История про Кота, что лечит Огонь."


Каждый из жителей или гостей того дома чем-то примечателен.
Ветер всегда рад гостям, и он обладает удивительным даром делать так, чтобы каждый приходящий нашел у него приют и покой.
У Дождя руки всегда в перчатках, он их не прячет, но и не показывает никому - потому что руки у него молодые, а на лице не один десяток морщин.
Снег кажется маленьким смешливым мальчиком, но именно этим он одновременно обманывает и спасает - именно так он вытаскивает их всех из бездны, какой бы темной и жуткой она не оказалась.
У Огня руки шершавые, как будто все в мозолях, но это не совсем так - руки у него в ожогах. Огня не тронет ничье пламя, даже самого Солнца, кроме его собственного. Но его - горит ярче, сильнее, больнее.
Кот - связующий элемент, у Кота волшебные руки, которые хоть ненадолго, но снимают боль, стирают усталость, оттягивают миг расплаты с самой сильной болью.
Все это - лишь малая часть того, что можно рассказать о посетителях Дома.
Вот только следующая история будет о последних двух.

Кот рассеянно смотрит на руки Огня и не понимает, где он мог так пораниться. У Огня отстраненный взгляд, он только чуть вздрагивает, когда Кот кладет на его руки - свои. Перед этим Хвостатый выгоняет всех из комнаты, он сидит рядом с Огнем у камина, и они кажутся двумя черными, смазанными тенями, которые отбрасывают сами себя.
У Огня потихоньку проясняется взгляд, но он смотрит на свои руки, и он снова перестает фокусироваться - Огонь плачет. Плачет, как маленький ребенок, потерявший родителей, плачет, как буря осенними ночами или как вьюга надрывается зимними. Кот придвигается чуть ближе и отпускает руки, а Огонь будто того и ждет, и утыкается Ушастому в плечо. Рыдания звучат приглушенно, но это только дает ему повод выплакаться по-настоящему, не стесняясь, и стискивая до боли плечи Кота. Тот молчит, он еще ничего не знает, но понимает - надо молчать. Осторожно гладит его по спине и дожидается, пока черноволосый не выдохнется. Потом аккуратно отцепляет его руки и берет в свои - Огонь почти сразу замолкает, и тогда Кот кладет его голову себе на колени и тихо-тихо напевает ему колыбельную.
Огонь закрывает глаза и засыпает, потому что сил на что-то другое у него не осталось. Он спит беспокойно, Коту то и дело приходится проводить рукой тому по голове, чтобы ему перестали сниться страшные сны. Лучше, конечно, чтобы ему не снились сегодня сны вообще.
Когда Огонь просыпается, Кот все еще держит его руки, но уже не так - просто рассматривает. По прошествии некоторого времени с сожалением говорит: «Лучше уже не получится».
Огонь подносит их к лицу и видит - ладони сплошь в застаревших, грубых ожогах, будто полученных с десяток лет назад.
- Спасибо, - глухо доносится откуда-то издалека, словно и не он говорит. - Спасибо. Так и должно быть.
И Огонь продолжает безвольно лежать головой у него на коленях, пока Кот не спрашивает:
- Ты мне расскажешь?
Спрашивает без жалости или слепого любопытства, и именно по этому Огонь понимает, что ему нужно знать это. Более того - темноволосый чувствует, что так он и сделает. Потому что должен, и еще потому, что пустота внутри вопит так, что лучше он расскажет. Ему невмоготу слушать её в одиночку.
Тогда он закрывает глаза, кладет руки Кота к себе на плечи и стискивает их, как ночью, а потом говорит:
- Придется слушать с самого начала.

Огонь протянул руки к камину и затрещал дотлевающими поленьями в поисках жилок живого, не обугленного дерева. Затем он осмотрел свои ладони ещё раз и глубоко вздохнул, стараясь не вложить в это действие лишка досады, не перебрать с отчаянием. Он перевел взгляд на кота и снова на свои руки.
- Так будет всегда, Кот. Лечи - не лечи, а я и в самых тусклых и жалких костерках буду лезть в самое сердце пламени, которое при совсем чуть-чуть иных обстоятельствах могло бы быть неистовым пожаром или вечным солнцем. Много ли ты видел огней? Мы такие разные, и я бы с гордостью и удовольствием говорил всегда "мы", если бы каждый из нас, смотря на другого, не видел бы обе стороны. Нас объединяет одно: мы все несем свет, но мы все творим тени - и это так же порождает в любом из нас особенности, ведущие, разумеется к отрешенности и одиночеству. Посмотри хотя бы на этого электрического: при всей его исконной нервозности, он стабильнее прочих и совсем безобиден, даже если вплотную к нему подойти - не надо, конечно, и в него тыкать пальцами - спасибо он точно не скажет. Такое хрупкое пламя свечи - один всего язычок, он может быть нежным, а может быть острым и язвящим, как жало фантастической мантикоры, и он всегда, всегда стремится к большему. Доверься его слабости, пожалей его хоть раз, и он спалит дотла столько, сколько сможет достать. Добрый, гудящий очаг в камине, огражденный металлическими жаростойкими яслями - этот парень не может не нравиться, правда? А прочие огни считают его чуть ли не умственно отсталым... Совсем как люди, они считают, что неспособность видеть зло и пользоваться им - это дефект, а не дар. А вот, кстати, и про Солнце... Ты знаешь, как люди представляют себе Ад? - Огонь мрачно усмехнулся - И не Аду ли они тогда поклоняются с начала своего существования, как Богу? Помню, как сейчас, я встретил человека, который никому не поклонялся... Настоящий безумец - он не видел в себе ни добра, ни зла не видел - он просто творил жизнь юной и убивал всё, что мертво, он умирал для себя и воскресал для всех. В нем было больше меня, чем в ком бы то ни было до или после него. С какой статью он переносил ту боль, что я несу с вечными срывами, всплесками агрессии, массовыми убийствами или уходом в сень Дождя, где меня не найдут и искать не станут. Каждый год, в один и тот же день я стою в толпе, там, где он нашел свой выход, и любуюсь своей любимой ипостасью, которую я сотворил в честь него. И снова я вижу людей и огни их глаз: одни - малиновые, крутобокие жадины, а другие - блеклые призрачные огоньки глупой веры и непонимания. Они верят в пустоту, но если бы знали его самого, то сочли бы умственно отсталым и безумным. И всё это во мне зарождается, всё это начало одно имеет. - он стукнул себя пару раз костяшкой указательного пальца куда-то в область солнечного сплетения и после долгой паузы, продолжил, и в голосе его звук, какой имеют только те чувства, какие подолгу хранят в самых темных и пыльных углах. - Заметил, Кот, я уже не в силах говорить о себе лично, я лучше буду говорить о чем-то похожем или об отражениях своих. И да, нас действительно много, но я-то один, ты понимаешь? И всё это я. Но ты только посмотри на меня, мой милый Друг, я всё ещё могу плакать... Спасибо тебе, Кот.
Так они просидели до тех пор, пока Снег не разогнал их мыслями по-настоящему вьюжными воплями скучающего сорванца - он звал их гулять и веселиться. Кот и Огонь не могли отказаться - их руки просили холода, а каминный очаг успел уже в последний раз с особым удовольствием мурлыкнуть, прожевав последние угольки. Вместе они выбежали на улицу, а Дом остался смотреть на них, согревая свои стены ни с чем не сравнимой любовью и нежностью.


Очнувшись, Мортимер обвел прояснившимся взглядом комнату: рядом с ним, свернувшись клубочком, спал, излучая покой, Клаус,а две фигуры в углу покосились друг к другу и спали так, будто на самом деле в этом нуждаются. Мальчик усмехнулся и, просчитав всё в своей голове, устроился на боку Одда так, будто сам провалился в сон, лишь потеряв сознание. Хихикнув тихо и звонко пару раз своей до неприличия довольной надежде, он провалился в так давно желанное забвение.


Огромное спасибо хочу сказать так, чтобы это слышали все, Коту. За непосредственное соавторство и волшебный вдохновляющий пендель. Об этой роли не упомянуть на публике было бы не честно. Всем остальным скажу лично, с глазу на глаз, ибо иначе будет пошло и пафосно.

@темы: высокохудожественные говна

12:38 

Рейнхард

all of us have a place in history. mine is clouds.
Раннее утро ранней осени. Воздух, переполненный туманом, светится бледно-серым так, что слепит непривычный взгляд. Видны только размытые очертания стен, а от крыш и вовсе остаются одни только тени, выступающие из облаков тумана. Улица настолько же чиста и опрятна, насколько заброшена и забыта людьми. По ней в такой час ходит только один парень. Аккурат в 7:30, прямо среди дороги вырисовывается фигура сама похожая на тень: тонкая и высокая, с настолько неопределенными очертаниями, что и не сразу определишь, что она человеческая. Темное пальто, целиком состоящее из заплаток, распахнуто настежь, вокруг шеи несчетное количество раз обмотан шарф, края которого все равно чуть ли не влачатся по асфальту. Длинные темные волосы спутаны и всклокочены, они лезут не только в лицо молодому человеку, но и, кажется, пытаются срастись с лоскутами тумана и табачным дымом, но нет – они не сходятся мастью, и белые задиры отторгают их. Дым шлейфом тянется за темной фигурой, из-за чего даже может показаться, что весь туман на улице родился на тлеющем конце папиросы.
Молодой человек стремительно приближается к самому убогому на вид зданию, плотно зажатому между двумя относительно новыми строениями, припоминая на ходу, с каким трудом ему удалось отбить эту каморку у алчных акул недвижимости. Они все равно прогорели бы со всеми своими залами игровых автоматов. Это и стало решающим доводом в пользу Рейнхарда в бесконечной череде попыток подкупить, угрожать, лгать и манипулировать. Он не без удовольствия подумал, что не потратил при этом ни гроша. Нет, он не был скуп, и дело даже не в том, что у него ни гроша и не было, сколько он вообще себя помнил. Его до икоты забавлял тот факт, что ему удалось заставить прислушаться к словам людей, которые разговаривали исключительно числами. Забывшись, Рейнхард с силой распахнул дверь. Одну из тех дверей, которые выглядят так мило и привлекательно, что любое заведение, на пороге которого есть такая, не нуждается в рекламе – руки тянутся просто открыть её, а там уже ничего не поделаешь, приходится заходить. Однако, в данном случае все усугублялось звуком, с которым она открывалась. В атмосфере сонливости и умиротворения этого и каждого утра он был похож на сход лавины, мнущей под собой лесные массивы. Открывая её, Рейнхард каждый раз ощущал на своем затылке осуждающий взгляд всего мира и обещал себе завтра быть тише и дверь просто выбить. Зажмурив глаза в ожидании страшного, он медленно закрывает очаровательную дверь, отчего в оглушительном скрипе и треске только появляются недолгие паузы, переполненные немой угрозой следующего схода лавины.
Фактически на этом самая ответственная часть трудовых будней таксидермиста Рейнхарда заканчивалась. Как всегда после того, как стон последнего пострадавшего дерева стихал, он несколько мгновений вглядывался в комнату. Ему казалось, что чучела могучих зверей, стоявших вдоль стен, между высокими тяжелыми шкафами, заполненными их меньшими собратьями, в его отсутствие начинали двигаться и обустраивать своё жилище, как им вздумается. На полу появлялись свежие царапины, обои на стенах то тут, то там покрывались трещинами и ссадинами, да и в шкафах невозможно было раз и навсегда навести порядок. Рейнхард счел бы это плодом своего воображения, если бы не белки. Белки оказывались каждый раз не там, где он их оставлял. Эти неугомонные создания, казалось, обращались с опилками в своем теле не хуже чем некогда с веретенами живых мышц. Рейн, в прочем, только улыбался этому всякий раз и проходил вглубь комнаты, к своему столу. Некоторое время он возвращал чучела белок на прилавок, не досчитася одной или двух особо непоседливых, затем откинулся на спинку своего кресла и, запустив руку в шерсть стоявшего неподалеку пса - чьего-то усопшего питомца - задремал.

На одной из покатых крыш, надежно скрытых туманом, на крыше дома напротив лавки чучельника Рейнхарда сидели двое. Совершенно разные, между ними было только одно сходство: улыбки. В них было слишком мало от человеческого, так мог улыбаться только тот, кто способен улыбаться чему угодно. Это были улыбки ангелов. Люди с ангельскими улыбками наблюдали за третьей фигурой, направлявшейся прямиком к злокозненной двери-соблазнительнице.
- Что ты видишь? – тихо спросил один из них, высокий, статный светловолосый юноша с кожей окрасом мало отличавшейся от окружающего тумана.
- Это не тот ли проповедник, о котором ты все время говоришь? – поинтересовался совсем юный мальчик с глазами цвета угля и длинными черными волосами .
-Да.
-Этот человек столько раз лгал нам, что я и слышать про него не хочу. Он заслужил все и каждое свое душевное терзание. – надул губы мальчик.
-Хм… - неодобрительно покосился на мальчика старший товарищ - Но если ты надел на лошадь шоры, ткнул ей в бок шпорой и отпустил поводья, не надейся, что она вернется к тебе, не заблудившись и не покалечившись. Я поздно понял, что он и в самом деле старается, просто раскаивается не перед теми людьми и просит не о том. Поэтому он здесь. Как мало надо для настоящего изменения в человеке. – добро усмехнулся высокий юноша.
-Твой тон полон непонятного мне оптимизма и воодушевленности. Мне кажется, в жертву этому изменению была принесена жизнь ни в чем не повинного пса. Что мы здесь делаем вообще? –по-прежнему супился и щетинился темноволосый.
-Это было удачное стечение обстоятельств, согласен, но о жертве и речи не идет, мой друг… А как по-твоему, что мы здесь делаем? – спросил первый и, не дожидаясь ответа продолжил сам: - Я хочу показать тебе, насколько это мало. И как много мы получим. Когда жизнь покажется тебе невыносимо сложной, я хочу, чтобы ты вспомнил этот урок, и пришел к этому человеку.
-К этому неудачнику? К психопату-чучельнику!? Да ни за что!
Светловолосый рассмеялся:
- Просто наблюдай.

Рейнхарда разбудили подземные толчки, белая волна захлестнула его и впечатала в ствол дерева, прогнувшегося со знакомым до боли скрежетом, захрустели кости. От неожиданности он подскочил в своем кресле и непроизвольным движением выдрал внушительных размеров клок шерсти из стоявшего рядом чучела пса. Заметив это, и нежданный клиент, и Рейн одновременно вскрикнули и встретились безумно испуганными взглядами.
- Как Вы сюда попали? – невпопад вскликнул Рейнхард, решив, что непременно должен начать разговор первым и перехватить инициативу в склоке, что из него непременно выйдет.
Вошедший отступил на шаг назад и рассеянно повел рукой в сторону входа, не отрывая глаз от руки таксидермиста, по-прежнему сжимавшей клок шерсти его собаки:
- Дв-две… - запинаясь, произнес он.
- Ах, дверь… - протянул, догадавшись, Рейнхард и задумался о кувалдах, пожарах и баллистических ракетах. Сконцентрировавшись, он не без труда вспомнил, что через эту дверь обычно входят клиенты, и растянулся в приветственной улыбке. Это было чудовищной ошибкой – увидев страшный, хищный и насмешливый оскал, клиент сделал ещё два шага назад и даже развернулся к двери, но тут же поморщился, представив, что будет, если он её откроет. Повернувшись обратно, он сглотнул и, стараясь не смотреть в лицо таксидермисту, пролепетал:
- Вы изувечили Кертиса. – затем сжал ладонь в кулак, дрожащим пальцем указал на чучело и сказал громко, хоть и излишне истерично: - Вы изувечили собаку миссис Гаррис!
-Скажете тоже, я ведь специалист! Я залатаю его сию же секунду.
- Это была такса!
- Ээээ… - покосился на свое творение Рэйнхард.
- Как Вы вообще умудрились сделать из неё добермана?
- Ээээ… - не осознав в полной мере, в чем заключается претензия, снова протянул Рейнхард.
В поисках хоть какого-нибудь ответа его глаза забегали по комнате: лось, лисы и волки остались безучастными, взгляд остановился на медведе. На его голове сидела белка. Сознание Рейнхарда резко покачнулось, его затрясло, он схватился за голову:
- Боже, нет, только не сейчас, только не опять.
- Что же теперь будет? Как мне идти к бедной старушке Гаррис с этой машиной-убийцей вместо её милого Кертиса? – проигнорировал надвигающуюся угрозу пришедший.
Рейн резко отнял руки от лица и, перевесившись через стол, непостижимым образом оказался лицом к лицу с клиентом. Того взяла оторопь от вида резко изменившихся глаз собеседника. На него смотрел сам Тлен: темный матовый блеск, за которым скрывается пламя.
- Вы её спросили, кем она хотела быть? - процедил Рейнхард с мрачной и бесстрастной угрозой в голосе: - Старушке Гаррис это бы не понравилось, верно? Как можно ждать мнений от тех, кого мы любим иметь?
Он снова отъехал назад, одним шагом взобрался на свой стол и так же легко спустился вниз:
- Меня!.. Меня кто просил этим заниматься? – он развел руками в стороны, как бы демонстрируя все плоды своей деятельности – Я – таксидермист! Я обожаю это слово. Я здесь потому, что оно меня привлекло. А ещё я криптозоолог и эквилибрист; меня неудержимо влечет криптография и симеотика; я одержим десятками фобий и прочих нервных расстройств только потому, что я, сколько я только могу вспомнить, больше всего на свете любил интересные слова! Ну скажите мне, кто меня просил?
Клиент сжимался на глазах. Он не имел ни малейшего представления, куда ему бежать и где прятаться, но больше всего хотелось оказаться в каком-нибудь далеком отсюда укромном месте. Он предпринял последнюю попытку урезонить явно свихнувшегося таксидермиста:
- Просто сделайте свою работу, Вам щедро заплатят, я обещаю.
- Белки… - Рейнхард будто бы и не заметил его слов, только лицо его ещё больше ожесточилось: - Вы знаете что-нибудь про белок?
- Они быстрые. – сказал первое. Что пришло в голову перепуганный не на шутку клиент.
- Да, именно! Они быстрые! Они… быстрые… - сбавил обороты Рейн и затрясся в бесслезных гулких рыданиях, вспомнив, как утром расставлял их неподвижные тела на прилавке.
- А медведи? А волки!? – снова взвился он, выпрямившись во весь рост: - Они не будут жить с человеком, убившим их. Я Вам это говорю! Пока я делаю их чучела, даю им вторую жизнь, они будут делать то, что сами захотят, а не то, что с них требуют. Ровно так, как такса, бывшая в душе доберманом, не станет терпеть старуху, обожавшую её иметь, после смерти. Ровно так, как это делаю я… - снова затрясся Рейн – Сколько помню себя… Никто меня не просил…
Клиент начинал понимать и слегка расслабился, даже позволил себе заговорить:
- Я проповедник. Я ненавижу любые догмы и не признаю рукотворное священным. – осознав, что возможно сам впервые по-настоящему исповедовался вот этому самому жалкому, насквозь больному чучельнику из самой пропащей лавки всего города, он прикрыл глаза ладонью. Наплевав на злокозненную дверь и не услышав её треска и скрежета, он выбежал прочь, с вихрящимся и бурлящим хаосом в голове, из которого ему предстоит заново строить добрую половину своего мира. Когда он оказался на улице, прохлада постепенно рассеивавшегося тумана успокоила его. Он знал, что завтра не станет читать прихожанам ни одного стиха из Писания. Завтра он расскажет им свою сказку о чучельниках, истинных желаниях, злокозненных дверях и о том, как приходит раскаяние.
- Что за?.. – не поверил своим глазам черноволосый мальчик на крыше: - Это же?..
- Да, это улыбка. И она почти не человеческая. – воссиял его наставник.

Рейнхард, не в силах унять дрожь, присел на край стола и уперся в него руками. На окутанном непослушными волосами лице виднелась неверная, дерганная улыбка, рядом с которой блестела извитая тропа слез. Пару раз он сипло всхлипнул. Эта улыбка не имела ничего общего с миром за этой треклятой дверью, даже с нечеловеческим, слишком она была изломана. Теплая и мягкая лапа стоявшего неподалеку медведя опустилась на его плечо. Рычащий бас ободряюще прогудел:
- Ты все правильно сделал, Рейн. Ему надо было понять.
-Спасибо… - прерывисто прошелестел в ответ таксидермист Рейнхард – Спасибо, я знаю. Ведь это моя работа.


запись создана: 01.11.2011 в 20:53

@темы: высокохудожественные говна

15:33 

This is Helloweeeeeeeeeeen!

all of us have a place in history. mine is clouds.
17:53 

Я не виноват, они сами плодятся в моей голове.

all of us have a place in history. mine is clouds.





Готов отчитаться!

@темы: высокохудожественные говна

23:57 

Потусторонний антагонист-двойник Агнии Барто.

all of us have a place in history. mine is clouds.
25.09.2011 в 23:34
Пишет Альриг:

Мой милый опарыш
Всё, как обещал.


Мой милый опарыш, я так ухмылялся
Над горькой судьбою своей.
И так же напрасно я смерти боялся,
Ты съел моё мясо с костей.
Ты так целовал меня в синие вены,
Стараясь испить трупный яд.
Так ешь же скорее телесные члены,
Ведь плоть моя лучше наград.
Ты так безвозмездно владеешь всем телом,
Что тлению отдано вдруг.
Ты лучший любовник нас свете белом,
Ценней всех друзей и подруг.
Мой милый опарыш, я б снова родился,
Чтобы заново умереть.
И словно в объятья в могилу зарылся,
Чтоб рядом с тобою истлеть.

URL записи

Эдгару По бы тоже очень пошло, как уже я думаю:

"Сквозь кожу проникая, сонм теней,
Плоти моей алчущих червей,
Покажется мне поцелуем
Тлена, что для жизни неминуем,
Тлена, что сжирает поцелуем."

@темы: высокохудожественные говна

23:50 

Бесчеловеческое.

all of us have a place in history. mine is clouds.
Не слушайте Дурака!
Никто не знает, когда Джокер играет,
шутит и попросту издевается над вами,
а когда спадают с Шута все маски,
и вместо лица с вами говорит Ни-че-го.



Бесчеловеческое


На каждой улице любого из городов есть такая компания. В ранние часы ночи они шумным смерчем проходят по дворам или тротуарам дорог. Многие раздражаются, уже размякнув в своих постелях, но в самом деле знают, что настоящая тишина наступает только после этих ребят, когда неоткуда больше ждать её нарушения, и сон больше не заставляет себя ждать. Вот и на этой улице остановилась шумная группа юношей и девушек, но возле дома, окна которого всё ещё излучали свет, который даже слегка нарочито говорил об уюте домашнего очага. От компании отделилась маленькая фигурка, помахала всем рукой, крикнула что-то на прощание.

- Пока, Юный Клаус! – ответили ему многоголосным воем, и хихиканием похожим на звон колоколов. Видно было, что они гордились своей репутацией нарушителей спокойствия, и явно ещё долго не собирались бросать эту тяжелую работу.

Мальчик не помнил, почему его так назвали, ведь когда он познакомился с этими ребятами, он уже не знал ни сколько ему лет, ни своего имени. Он просто улыбался своим друзьям, сияя от радости, что они всегда провожают его до дома и спокойно относятся к тому, что он покидает их так рано. Что они, такие свободные и дикие, дворовые, способны оценить значимость этого такого уютного и опрятного дома.

Юный Клаус развернулся лицом к сияющим окнам, и улыбка его потускнела, но не исчезла с лица совсем, просто он сам менялся, когда уходил от них. Забывал о приписанных ему десяти или двенадцати, по разным версиям, годах, терял самому себе четкое определение и шел к тому, что больше всего походило на него. Ведь кроме того он не знал и своего дома. Однажды он специально выбрал эту улицу на окраине города, где стояли только частные домики. По счастливому стечению обстоятельств, здесь пролегал его еженощный путь, и нашелся дом, окна которого не тухли до самых поздних часов, а весь его облик не мог не пронять даже самое равнодушное сердце своим теплом. Отчасти поэтому мальчик всегда проходил вдоль его стен, стараясь не заглядывать внутрь. Сам не понимая почему, он старался не знакомиться с уютом ближе, чем того требовалось.

Клаус прокрадывался на задний двор. Ходил он тихо, почти бесшумно и быстро, но совсем не так, как ходит вор, а как сытый хищник огибает человеческое жилище, если не остается другого пути. Задний двор граничил с лесопилкой, вгрызавшейся подобно гигантскому паразиту в плоть леса. Заметив её, мальчик по обыкновению выразил свое к ней отношение, брезгливо поморщив нос, и направился к тропинке, идущей в обход высоких сетчатых ограждений. Вот она. Здесь начинался его собственный путь, с этой лишь слегка, еле заметно притоптанной травы. Клаус решил приготовиться заранее. Он снял истоптанные кеды, положил их в свою сумку, повязал глаза темной лентой и ступил босыми ногами на Дракона. Да, не составило трудов узнать его сразу, этот Поток мудрости и силы, такой старый, что нет чисел для его лет. Под ногами он отзывался пульсирующим волнами океаном мощи, направленным в одно русло; чувствовалась мягкая струящаяся шерсть на загривке Дракона; взгляд же сквозь ткань и веки мог различить только его золотой свет неименуемой скорости и силы. Ко всему вокруг из Потока тянулись едва заметные паутинки, так что Клаус совсем не боялся наступить на стеклянные осколки пивных бутылок, следов пребывания здесь рабочих лесопилки, больших любителей выпить после смены. В этих местах паутинки краснели, дрожали и болезненно скручивались, но Дракон не одергивал их, в бесконечной мудрости своей не разделяя вещи на плохие и хорошие, уместные и нет.

Когда Клаус в первый раз увидел границу мира, где обитал другой могучий дух, куда более молодой, чем Дракон; то, как Поток разбивается о неё, мальчик испугался за него. Но вскоре он увидел, что Дракон рассеивается дельтой, направляясь к каждому дереву, стремясь прямо сквозь него к кроне, разбивается на ветки и там, с листьев, едва слышимым треском и шепотом, как мириады крохотных светлячков, перелетает на соседние кроны, чтобы устремиться к корням и снова взмыть вверх. «Так он общается с Духом Леса, в бесконечной мудрости своей не разделяя вещи на молодые и старые. Этим самым треском и шепотом.» Видя, что от этих перемещений Маленькие Потоки не теряют в своей силе, Клаус успокоил себя тем, что их разговор явно ладится.

В мире Духа Леса всё было совсем по-другому, в нём Поток уступал место другим огням, от которых сам воздух вокруг мерцал и становился гуще. Это приятно заполняло Юного Клауса ароматами и свежестью, не заставляя при этом закашливаться от влаги или духоты. Эти огни свисали большими разноцветными каплями с некоторых веток, наливаясь от проходившего через них Потока. Иногда они становились слишком большими и падали вниз, разбрасывая вокруг мелкие брызги вспышки цветового взрыва, даруя благодатную почву лишайникам и мхам. Но как в первый раз, так и в каждый Клауса более всех других привлекали огни глаз ночных хищников. Такими их не увидишь даже в самых смелых фантазиях, они могли говорить. Глаза сов говорили о страхе и смелости, глаза куниц о честности и хитрости. Если где-то и у кого-то мог учиться Юный Клаус, так только здесь и у этих глаз. Но наиболее старательно он выискивал холодный огонь мудрости и безумия, боли и силы духа, свободы и ответственности, одиночества и сплоченности настоящей стаи. Мальчик искал взгляда волков. Он до сих пор не может понять, тогда, в первый раз, они ли нашли его, или он нашел их. Эта встреча была настолько неожиданной, что Клаус перепугался и захотел снять повязку. Открыв глаза, он увидел оскаленные морды, услышал озлобленное рычание. Подумав, что это конец, он снова зажмурил глаза и увидел, что взгляды просто разочарованно отвернулись в другую сторону. Тогда Клаус сделал то, чего от себя совсем не ожидал. Он просто сел перед ними и снова завязал себе глаза. Казалось, это стало неожиданностью и для стаи. Глаза снова завороженно замерли на мальчике. Самый большой из огней оглядел своих товарищей, их взгляды скользнули по нему. В стае царило смятение и неуверенность.
Тогда Вожак подошел к мальчику и уткнулся носом в его волосы. И в этот раз, как и тогда после этого жеста одобрения Клаус обнял Вожака за шею в знак радости встрече. Стая и мальчик много разговаривали о том, что видели и как именно то или иное явление видел каждый из пришедших. Они рассказали Клаусу, почему Дракон не боится разбиваться о Лес, и почему в их разговорах столько шепота, почему Небо всегда в этих разговорах молчит, а Ветер только скачет вокруг и гримасничает. Но сегодня Клаус хотел узнать одну особенно важную вещь.

Они собирались с волками в самом центре леса, где огней было столько, что ни с одной стороны собеседников не было видно, лишь изредка забредала одна старая сова, да только потому, что была уже подслеповата и совсем не ориентировалась на зрение. И сейчас она сидела на ближайшей ветке. Клаус прокашлялся, унял дрожь волнения в голосе и произнес свой вопрос:

- Вы помните, друзья? Тогда, в нашу первую встречу. Почему не напали вы на меня?
-Мы помним. – ответил за всех Вожак – Ты увидел нас, ты говорить с нами пришел. Как можешь ты быть нашей добычей? Раньше мы такого не встречали, но так рассудили.
- Но если есть что-то, что хоть чем-то может быть опасно, то не уничтожить ли это велит вам ваш долг стаи? А что может быть более опасным, чем то, что похоже на грызущую ваш дом заразу, да ещё и с совершенно неизвестными новыми качествами?
- Да, мы думали об этом. Они боятся нас, и однажды мы встанем на защиту Духа Леса, но ты не испугался. Мы слышали только об ещё одном таком человеке, от другой стаи. Мы не знаем, почему ему сохранили жизнь, но надеемся, что на их месте так поступил бы любой волк.
- Как же вы услышали об этом? Вы же не ходите в другие леса!
- Мы, Вожаки, видим огни друг друга всегда. – гордо сказал Вожак.
- И что же, на любом расстоянии!? Вы сможете сказать, где они? – изумился Юный Клаус.

Стая зашепталась.

- Расстояние? Что это такое?
- Ну… - замялся Клаус в поисках слов – Это то, чем люди связывают свое нежелание с окружающей их действительностью.
- В таком случае… - задумался Вожак и покачал головой – Расстояние до той стаи немалое.
- Ха-х-х! – просипела сова – Тоже мне, могучее животное, первый хищник. Расстояние тут вообще почти никакое! И там такие вкусные, большие и неторопливые мыши, что промахнуться просто невозможно. – мечтательно закончила она.
- Спасибо, друзья. Вы мне очень помогли. – Клаус подошел и обнял Вожака за шею – Вас ждут ваши дети, скоро утро начнется.
- Удачи в твоих поисках. Пусть твое желание сотрет всякое расстояние. – сказал на прощание Вожак, ткнулся носом в макушку мальчика и вместе со стаей ушел в свое логово.

Остаток ночи мальчик провел так, как проводил его всегда. Он сел под самое могучее и раскидистое дерево, которое легко вмещала в себя сразу три Маленьких Потока, и некоторое время вслушивался в шепот Дракона и Духа Леса. Сквозь дрему, навеянную шорохами и приглушенным предрассветным сиянием Леса, он вдруг услышал имя. «Это она, это точно она! Теперь знаю её имя!» - возликовал Клаус. Она… После этой мысли он сразу уснул, будто бы получил от прошедшего дня гораздо даже больше, чем хотелось бы в него вместить.

Днём он очнулся и, сняв повязку и одев кеды, пошел к своим друзьям. Его встретили традиционным громким приветствием. Кто-то спросил:

- Как там дома? – без тени насмешки.
- Спасибо, дома все хорошо. – ответил Юный Клаус.
А затем прикрыл глаза, улыбнулся и совершенно искренне себе ответил: «Дома всё хорошо.»


* * *


- Пьер, братишка, ты же не думаешь, что это тот самый Клаус? – нахмурил брови Мортимер.
Пьер вздохнул: - Нет, Морти… К сожалению это совершенно разные люди.
- Тогда что же мы здесь с тобой делаем!? – раздосадованно взвыл Морти.
- Пойми меня правильно, братик, я просто очень люблю истории про Клаусов. Видимо такие уж они все, что с ними происходит все самое интересное. И вот, я как раз жду следующую. Тем более, что тебе эта должна особенно понравиться.
- А про что она? – досада в голосе куда-то испарилась, один чистый интерес.
- А я откуда знаю? – рассмеялся Пьер – Ладно, хватит вопросов, а то таким образом и до утра можно просидеть, а ты так и не уснешь.
- Ну ладно, я тебя утром тогда просто затерроризирую. Вот увидишь. – а затем гораздо мягче – Доброй ночи, братик.
- Доброй ночи, Морти. И теплых тебе бескошмарий. – Тихо сказал Пьер и выключил свет.
Он знал, что на завтрашнее утро Мортимер уже ничего не вспомнит, а найдет тысячу новых поводов его терроризировать. Этот мальчик никогда не откладывал ничего на завтра, даже если не успевал или вовсе забывал сегодня.
- Бескошмарий. – тихо прошелестел Морти.
запись создана: 15.09.2011 в 12:01

@темы: высокохудожественные говна

20:04 

all of us have a place in history. mine is clouds.
«Оживление Живых»


«Не вечно то, что в Вечности пребудет,
Со смертью Времени и Смерть умрет.»
(Говард Филлип Лавкрафт)



Цвет Свободы

I

В сакральный час весеннего заката, под действием узких улиц, искрящихся теплым светом после дождя, Клаус Одд почувствовал себя пьяным. Он натянул пониже кепку, чиркнул спичкой и застил дымом свои глаза. Мир тут же превратился сплошное марево, вокруг только движения цвета и света, больше никаких привычных форм и очертаний.

Клаус назвал это свободой и преодолел ради неё невыносимое жжение в глазах. Стараясь не моргать, он отправился сквозь этот новый мир на поиски своего дома. «Может быть, здесь он существует?» - подумалось ему.

Цепляясь за ощущение освобождения от знакомого, впадая в оцепенение от страха неизвестности, идущего с ним бок о бок, он приходил в восторг от потока невнятных видений, заменивших те места, где он раньше жил. Он брел вперёд, не позволяя себе слабости вспоминать имена вещей, что преграждали ему путь: быстрых и пестрых бликов, проносящихся совсем рядом, громко крича и гоняясь друг за другом; серые, холодные монолиты границ этого Нового Мира.

Нельзя сказать, что Новый мир так уж нравился Клаусу. Он причинял колоссальные неудобства, в нем все было незнакомо, любая новая деталь повергала в трепет, но Клаус Одд не искал теперь для себя ничего лучшего, ему была необходима одна только свежесть. Он устал, и больше не помогали ему ни отдых, ни отдохновение. Вся его жизнь от рассвета до первой звезды требовала сводящего с ума напряжения воли. Все силы его уходили хотя бы даже на то, что бы фокусировать взгляд на недрах собственного существа, лишь бы не рассеивать внимание на окружающую его действительность. И этим вечером он решил отказаться от всякой сосредоточенности на чем бы то ни было и придумал Новый Мир. Мир призраков, переменчивых теней и бесконечного сияния.

Единственная проблема заключалась в том, что попасть в этот мир – затея только для тех, кто сильно переоценивает свою храбрость. Не найдя в себе вообще никакой храбрости, Клаус обратился к тому его постоянному мучителю, которого, он знал, хватило бы и на добрую половину обитателей его города. Он обратился к отчаянию. Сперва он решил заставить себя плакать и не нашел лучшего способа, чем поставить перед собой зеркало и часами всматриваться в своё исхудавшее, ощетинившееся преждевременной сединой лицо. Его душу рвало на части, он трижды признал себя страшнейшим экзекутором, превзошедшим все пытки дальнего востока и по изощренности страданий жертвы, и по простоте исполнения, но так и не проронил ни одной слезы. Отправившись закурить своё разочарование, он и догадался составить план куда более простой.

Для полноты ощущения отчужденности от бренной реальности Клаус закрыл уши ладонями, дважды отругал себя за промелькнувшие в голове имена частей своего тела, пришедших из никудышного прошлого, и отправился в том направлении, где оно не грозило столкнуться с ним.
В момент, когда он приближался к городской площади, глаза начали предательски закрываться от жуткой рези, но Клаус наперекор всему открыл их так широко, как только мог. Словно поощряя такую самоотверженность, Новый Мир цвета и света показал себя во всём великолепии: то тут, то там вспыхивали блестящие всполохи чистой лазури среди всепоглощающего матового сияния ослепительной синевы свободы, внутри которой лиловые, серые и изумрудные потоки играли друг с другом, то сливаясь вместе, то распадаясь вновь, порождая новые искры цветов всей завораживающей потусторонней палитры, вспарывающие и окрашивающие причудливо извивающиеся тени. Всё это порождало множество призраков, прямых свидетельств смерти тоски и гнетущей обыденности Клауса Одда.

Внезапно что-то теплое и губительно материальное коснулось плеча носителя Нового Мира.
- С вами всё в порядке? – произнес обеспокоенный голос.

«Люди…» - пронеслось в голове Клауса и разрушило последние надежды. Превозмогая обиду и боль, чудовищным усилием воли он сморгнул слезы. Сообразив, что на него, стоящего посреди улицы с видом живого осознания собственного унижения и разочарования, до сих пор зажимающего уши, с лицом залитым слезами, на котором раскаленными углями светятся красной злобой глаза, пристально смотрят люди, которых он бы узнал скорее всего, если бы был в силах взглянуть им в лица; Клаус потупил взгляд, придал лицу его обычное сосредоточенное выражение, активно закивал головой и стремительно зашагал прочь.

Не понимая, плачет ли он от боли в глазах, или от обиды и злости, да и вообще плохо владея своим сознанием из-за нарастающего шума бунтующего и оскорбленного разума, у которого отняли жизнь, что он не успел даже распробовать, Клаус направился к своему последнему пристанищу.
«Я так и не нашел свой дом. Может, он и правда там есть?» - подумал Клаус Одд в последний момент, прежде чем шум поглотил последние мысли.


II

Ему показалось, что, упав на свою постель, он прошел сквозь бушующую, шумную пенистую поверхность океана и не захотел из него выбираться. Там, на поверхности не было ничего нового, ничего такого, что не успело бы набить ему аскому. Он решил погружаться дальше, и в этот самый момент вода перестала пугать его. Ему больше не хотелось дышать, всё, что осталось важным – это успеть рассмотреть перед смертью то место, в котором он оказался.

Клаус Одд открыл глаза. Воды вокруг темнели, шум остался далеко вверху. Он спускался в пучину давящей и непроглядной тишины, отсутствия всяких ощущений, без лучика света, без надежды на выживание. Клаус вовсе не хотел умирать, он лишь хотел провести здесь последние секунды жизни.
«Это свобода.» - подумал он прежде, чем тьма и покой превратились в буйство света и многоголосый вой.

III
Ревя мотором и сгоняя с дороги расслабившихся за безлюдное ночное время собак, проехал грузовик мимо окон разваливающегося дома, что стоит в разваливающемся городе, в котором на разваливающейся кровати с разваливающейся на части головой лежал Клаус Одд.

Он смотрел на кривые линии отраженного фонарного света, бледные и недвижимые, будто вмерзшие в окружающую их темноту потолка. Он с сожалением думал о том, что эта ночь обязательно закончится. В комнату прокрадутся другие лучи, те, что каждое утро час от часа пробираются сквозь пыль его комнаты к кровати и настигают его здесь, заставляя вновь и вновь оживать. И он, без сна, не насладившись сполна картиной замершего города, снова будет придумывать способы вернуться в Новый Мир.

Но в это утро, не дожидаясь момента, когда утренний холодный свет доберётся до Клауса, тревожней обычного зазвонил телефон. От неожиданности Клаус совершенно неосознанно, привычным движением достал из-под подушки помятую сигарету и впился в неё зубами. За последнее время он уже почти забыл, что эта черная, покрытая настоящим ковром из пыли штуковина ещё и может звонить. Он осторожно поднял трубку и поднёс к уху:
-Здравствуйте, я звоню по объявлению.
-Я не давал никаких объявлений.
-Правда? Обидно.
-Сочувствую. – Клаус положил трубку и, задумавшись, посильнее зажал сигарету в зубах.

Он присел на кровати и, заметив, как в комнату заглядывает обескураженное отнятием его обычной роли солнце, злорадно фыркнул на него клубом дыма, чем на самом деле дал только ему отличный предмет для игр. Не выдержав созерцания беззаботного веселья солнечных лучей, Клаус фыркнул ещё раз, выругался и отправился в ванную. Выйдя в коридор, он чуть нее споткнулся от удивления: дверь была приоткрыта. Метнувшись закрывать её, он в последний момент заметил, что за дверью кто-то есть. Напуганный до полусмерти, он прислонился к двери. Тяжело дыша, он постарался привести мысли в порядок. Потерпев полный крах в этом начинании, он неожиданно для самого себя одним рывком распахнул дверь обратно. Он раскрыл рот от потрясения, сигарета опасно повисла на его нижней губе, целясь тлеющим своим концом ровно в большой палец правой ноги.
- Ты! – только и сумел выдавить из себя Клаус.
- Уберите правую ногу.
- Че?..аааайй!
- Я предупреждал.… Так вы точно не давали объявления?
- Ты! – снова взревел Клаус, указывая пальцем куда-то вглубь своей комнаты, где стоял телефон.
- Я Пьер.
- Ты в своем уме?
- Вы опять за свое? Говорил вам, нет у меня такового. – начал он, и продолжил, уже куда меньше внимания уделяя собеседнику: - Хотя, может его просто одолжил Морти…
- Как тебе вообще духу хватило? – возмущался Клаус, но вдруг остановился, его осенило:
- Как ты выжил!? – его удивление вышло за свои пределы.
- О, мой друг, вы ещё мало видели!
- Молодой человек, я в этом мире побольше вашего, и всякого повидал, но чтобы юноши восставали не из своих могил – это выше моего понимания.
- Ну, говорят, в молодости – Пьер невесело рассмеялся – больше свободы. В этом, видимо, моя свобода.
- Я видел свободу, она не бледная и тощая, и не носит… - Клаус перевел взгляд на пальто Пьера и запнулся.
- Ого, и какая она?
- Синяя. – угрюмо буркнул Одд.
- Я же говорю, Морти, он нам подходит! – воскликнул Пьер, обращаясь куда-то за спину.
- Всё равно скучно! – взвыл Мортимер Хайгейт, высунув лохматую черноволосую голову из-за плеча брата. – Пьер, так мы можем заселяться?

Тут разум Клауса отдал все швартовые. Одд с размаху бросил ключи от квартиры на землю прямо перед собой, и, громко пробубнив: «А, делайте что хотите» - унесся туда, откуда не найдет дороги обратно.

@темы: высокохудожественные говна

18:38 

"Знакомство" (Комментарии обязательны!)

all of us have a place in history. mine is clouds.
Ни больше, ни меньше, всё началось именно так…

- Клаус, дьявол тебя дери, не можешь держать ровнее?! – голос Сэма срывался, но он продолжал самоотверженно будить Клауса Одда аккурат раз в минуту.
- Да, конечно, Сэм, как скажешь. – хотя Клаусу как раз казалось, что усни он прямо тут, с верёвкой в руках, пользы от него было бы куда больше.

Спустя пару воплей Сэма, Клаусу и самому надоело клевать носом, и он рассудил, что к вечеру и в самом деле неплохо было бы проснуться. Он облокотился на лопату, торчащую рядом огляделся по сторонам. Туман исполинским белёсым слизнем переваливался через надгробия, с холма на холм, оставляя за собой, влажный след росы на не кошеной траве, радуя мхи на мемориальных плитах, которые, как и наш нерадивый гробокопатель, судя по всему, совсем недавно связали свою жизнь с этим кладбищем.

Одда передёрнуло, силясь унять свое воображение, он вдохнул глубже и чуть не захлебнулся. Прокашлявшись, он неуклюже потянулся за сигаретами и случайно задел верёвку.

- Господь Боже! Клаус! – донеслось из могилы – Надо мной висит мертвый человек в чертовом гробу! Всё, что меня отделяет от самой нелепой смерти, какую только выдумать можно – это ещё в прошлом месяце покосившаяся тренога, перекинутая через неё верёвка, её крепление в сырой и рыхлой земле и ТЫ, бестолочь! И что я вижу?! Эта веревка будто пляшет в твоих руках!
Положив тяжелую от бессонницы голову на ручку лопаты, Клаус слушал с видом равнодушия и обреченности, но смотрел он куда-то вдаль, поверх Сэма, к ним двигалось что-то , что заслуживало больше внимания.
- Самая?.. – начал он
- Чего ты там мямлишь?
- А ничего.… Своими воплями ты привел к нам куда более нелепую альтернативу возможности быть убитым покойником. Ты когда-нибудь видел гигантского паука с двустволкой?
К ним действительно сквозь туман пробиралось нечто, очень напомнившее Клаусу о тех страшных фотографиях пещерных шестиногих тварей, веками и тысячелетиями не видевших солнечного света и давно разминувшихся с общеизвестной эволюцией.
- Ты что, пьян?!
- Нет, всё сходится: белёсое вытянутое тело, неимоверно длинные и тонкие конечности, хоть и не полный комплект. – в голосе Клауса отчетливо читалось, что его может удивить только то, что сам этой картине не удивился ни капли.
Сэм высунул голову из ямы и охнул:
- Матерь Божья! Да ты прав…
Теперь Клаус в самом деле удивился, он и сам готов был спорить, что пьян.

Чем ближе приближался незнакомец, тем больше в нем находилось человеческих черт, но ни в тот момент, ни когда бы то ни было с тех пор Клаус не мог до конца определить его человеком.
Уже в тот момент он понял три вещи об этом странном парне: он один из тех, кто с оружием куда безопаснее, чем без него; о такой потертой и старомодной одежде, как у этого парня можно только бесконечно мечтать; и он имеет очень мало общего с людьми.

- Простите, господа, это мое кладбище. – он дрожал и запинался на каждом слове, а его взгляд бегал между Клаусом, Сэмом, гробом над ним и стволом ружья, лишь на секунду или две он задержал внимание на Одде, тупо уставившимся на его пальто с лицом, полностью выдающим его желание огреть паренька лопатой по голове и утащить прекрасную добычу.
- Парень, что за ерунду ты городишь? – разум Сэма не справлялся с абсурдностью ситуации – Здесь все принадлежит мне, мне вверено это кладбище, и, если у тебя есть все полномочия его забрать, то, пожалуйста, бери его себе с потрохами, даже денег с тебя не возьму.
- Сэм, это человек с двустволкой, у него есть все полномочия. – ни с того, ни с сего решил Одд подыграть бледному парню, напуганному до ужаса своим собственным ружьем.
- Заткнись, Клаус! – по обыкновению огрызнулся Сэм.
-Со всем уважением, но вы в самом деле думаете, что как только вы опустите этого человека в землю, он станет вашим, а права на занимаемую площадь исчезают с появлением запаха трупного разложения? Кстати, кто он? – юноша дернул ружьям в сторону гроба, Сэм вздрогнул и спрятался в могиле.
Несмотря на всю околесицу, что нес этот бедолага, он доводил Сэма до нервного тика и тем начинал действительно нравится Клаусу, хотя пальто пока нравилось ему больше.
- Кстати, кто ты такой? Ну, кроме того, что ты король кладбища «Вэллвэй». – попробовал съязвить Сэм.
- Сэм, заткнись! – впервые на него рыкнул Клаус. Ему было слишком интересно пообщаться с этим бледным чудаком.
- Этот парень, - он указал пальцем на гроб за своей спиной – он военный преступник, убивал тех, кто не верно толковал его приказы. Однажды он, наверное, сам не понял, чего хочет, но так или иначе, он пустил себе пулю в лоб. Как видишь, никакой панихиды, никаких церковных обрядов. А теперь твоя очередь. Кто ты такой?

Парень заметно разнервничался, его голос стал выше и дрожал не переставая, ему будто бы не хватало воздуха.
-Мать моя земля, Морти это совсем не понравится. – пролепетал он – А все эти люди?..
- Они мало чем отличаются от этого. Душегубы, самоубийцы и все прочие засранцы, которых на себе твердь держать отказывается…
- Парень, этот ответ был авансом. Давай, отвечай, не испытывай мое терпение. – Сэм немного оправился от шока.
- Честно говоря, ни разу не видел, чтобы кто-то по этим ребятам слезы лил. – заключил Клаус.

Казалось, сейчас заплачет этот самый чудной юноша:
-Как же так?! – он был вне себя от обиды – Земля, говорите, не носит? Они же в ней, глупцы! Что вы вообще тут творите!? Как вам твердолобости вашей только хватает! – его ноги больше не слушали голову, хотя судя по её состоянию, возможно, это и было безоговорочное послушание. Он шатался из стороны в сторону и размахивал ружьем, явно забыв, что оно вообще находится в его руках. Два озадаченных гробокопателя только и успевали пригибаться.
-Парень, всё в порядке? – осторожно спросил Клаус беснующегося чудака.
-Ты в своем уме? – вторил его мыслям Сэм.
-Ум? Ум! Мне не нужен ум и даром, если он приводит к такому кошмару! Благо, у меня его нет! Настоящее бедствие! – он явно не понимал, что несет.

Ситуация с небывалой скоростью выходила из под контроля, и, стоило Клаусу об этом подумать, как эта скорость достигла первой космической.
В считанные мгновения случился целый ряд непоправимых и трагичных несчастных случаев, будто злой рок дал залп из всех орудий: ноги юноши , выписывая в воздухе очередной нервный пируэт, встретили на своем пути лицо Сэма, парень потерял равновесие, испугался и, падая в могилу, нажал на курок. Клаус повалился на землю, быстро пересчитывая конечности и оценивая их целостность, когда увидел, что прямо над ним рвется злосчастный раненный трос. Немного помешкав, Сэм потерял остатки сознания и полетел на дно, прямо на несчастного парня. Сверху со звуком, что навсегда запечатлелся в памяти Клауса Одда, освобожденный от троса обрушился гроб с военным преступником внутри.

Клаус, не помня себя от ужаса, перебирая и руками, и ногами, будучи не в силах подняться, убирался прочь от этого страшного места.
«Какую глубокую могилу мы выкопали.» - озвучил он мысль, которую меньше всего боялся, и сразу об этом пожалел.
Оказавшись в знакомой по очертаниям тени, он наградил безумно злым взглядом, старую, полуразрушенную, годами пустующую церковь, её отбрасывавшей, и прошипел сквозь зубы:
-Сколько ещё ты будешь ломать мне жизнь, чертова развалина?


Ну пните меня...
Это самое-самое начало, первая глава, даже предисловие, пожалуй будет потом. У меня как обычно проблемы со вступлениями и с некоторыми строчками в конце. Этот парень - Пьер Ла Шез, кто знает. тот поймет, я просто не нашел, куда тут вставить его реплику с представлением.
Мне правда нужна ваша помощь. так что комменты типа "Ты хуй." не пойдут. Требую факинг обоснуй и полезные советы. Но комменты обязательны! Всех люблю, кроме тех, кто останется равнодушным к моим призывам и мольбам и ничего в ответ не скажет.

@темы: высокохудожественные говна

18:48 

Тайны Внутренней Вселенной

all of us have a place in history. mine is clouds.
Я сегодня Морти. И всё же Я Мортимер Хайгейт. Хотя зачем Вам такие загадки, Вы не захотите знать разгадку.
Я перейду к делу и скажу, что, когда перед Моими глазами разверзается нутро Вселенной, Мне грустно от того, что Никто не видит этими моими глазами. Я не жалуюсь на одиночество, просто Это переходит некий порог даже для Меня, когда единственный путь - создание нового Себя. Я не чувствую жизнь, поэтому так ценю Каждую. Почти... Они должны жить. Иначе Меня станет слишком много и будет геноцид. Тысячи внутренних SS-овцев захотят крови и строго определённой. Наверное, даже придумают шикарную идею, чтобы оправдаться перед Тем, что будет после них, перед Тем, что было до... А потом, наверное, Тысячи Абб Ковнеров запустят тысячи Нагамов, и куда деваться! Останутся всё равно только Двое. Один Абба, Один офицер SS. И всё будет как обычно, Они буду сидеть рядом и считать литрами павших товарищей, а потом покупать бутылку White Horse и где-то на донышке плакать Друг Другу в плечи. И Один молодой еврей, в парадном мундире SS и потрёпанной белой рубашке с широким поднятым вверх воротником будет лежать под полом старой, разрушенной церкви и своим вниманием к музыке арок возносить немые молитвы Богу, ни о чём не моля, ничего не спрашивая; просто, чтобы Он знал, что не один, чтобы не придумывал Себе ангелов и не отрывал Их от Своей сути, а то вдруг Один из Них станет Павшим, а то и Вознёсшимся. Чтобы Солнце не теряло сил своих даже зимой, а то вдруг Одна из Них станет Ядерной, а то и Вечной.
Мне грустно с Вами, Мне страшно без Вас. И не терять бы Своих сил, не отрывать бы от Себя своё собственное и родное. Ведь Я Сам Себе Бог, Я Сам Себе Солнце. И больше ни для кого. И на этом Слава, наверное, Богу.

@музыка: Giovanni Pierluigi de Palestrina - Super Flumina Babylonis... послушайте...

@темы: цвет из иных миров, творяка, процент бытия, поговорим?, высокохудожественные говна

16:00 

all of us have a place in history. mine is clouds.
Я Хайгейт. Мортимер Хайгейт. Я прячусь под прогнившими досками пола старой церкви и слушаю арки, крутые скаты сводов, алтари и ступени. Иногда Я даже открываю глаза, чтобы заглянуть в щелочку между досками, прямо под брешью в черепичной крыше, чтобы увидеть, как все эти звуки меняют свет, превращают заброшенную полвека назад церковь в непревзойдённый по величию и красоте собор. Я часто прихожу сюда, забираюсь под пол, в темноту рассечённую тонкими потоками искрящейся солнечной пыли, ложусь и слушаю до самого вечера. А эти мальчишки за стенами только мешают мне своим гомоном и смехом. И совсем не страшно, что рядом лежат мёртвые крысы. Если кто-то разделяет мои увлечения, то делает ли какое-то различие его видовая принадлежность и качественное состояние? Правда, когда им надоедает слушать или, может, надоедает пребывание в моём обществе, они начинают источать запахи, диссонирующие с представляющейся мне картиной мелодии, и мне приходится просить их покинуть меня. Я живу.
Я просто хотел сказать, что если Вы всё таки хотите что-то узнать о жизни, Вы, пожалуйста, живите, а не отдаляйте переход в новое качественное состояние.

@темы: высокохудожественные говна

01:46 

Проповедник

all of us have a place in history. mine is clouds.
Проповедник обвёл взглядом толпу, провёл ладонью по глазам, словно ожидал, что после этого магического пасса церковь заполнится прихожанами. Нет. Снова толпа. Он поправил рукава своих одежд и начал читать. Строго по тексту, никакой страсти сегодня в его речи, он слишком устал. Он знал Писание наизусть, а в его сердце пылали другие слова, но голос не дрогнул ни разу. Он всё равно не знал языка пламени.
Кто-то на задних рядах раскатисто всхрапнул, повисло неловкое молчание. Уснувшего представителя толпы с гулким стуком ударил по затылку его сосед, на передних рядах кто-то громко цыкнул. Толпа уставилась на проповедника. Глаза его забегали, он словно что-то искал. "Повторите это!" - неожиданно крикнул он. Только что проснувшийся парень в недоумении огляделся по сторонам, и, обнаружив, что на него смотрят все, то ли случайно, то ли не найдя ничего лучше, всхрапнул ещё раз. Проповедник указал дрожащей рукой на его соседа, последовал глухой удар по затылку. Обозлённый и озадаченный "соня" не заставил ждать ответа, последовал ещё один глухой удар. Тут уж сразу несколько людей одновременно громко цыкнули. Часть из них уже всё поняла, другая часть просто считала своим долгом выразить негодование.
Больше никаких слов! Ликование Проповедника ядовитыми волнами предвкушения раскрытия некоего сакрального и тайного знания разливалось по залу, поселяя искру понимания в каждом из представителей толпы. Все ждали от него знака, он захлопнул книгу Писания, словно стараясь прихлопнуть то отчаяние, которое ему вселяли эти тексты долгие годы, и всё это выразилось в одном звуке. Люди всё поняли по взгляду Проповедника, послышался храп, гулкий удар, ещё удар и звонкое цыкание, сопровождаемые похрустыванием перебираемых одним пальцем страниц злосчастной книги в руках Проповедника. Мгновение спустя книга раскрылась, затем захлопнулась, многие уже готовились, доставали свои книги и начинали перебирать страницы, сразу несколько человек, подражая "соне", всхрапнули, незамедлительно получили по затылку и возможность дать по затылку другому. О что за неимоверное "Ц!" послышалось далее! Великое множество Писаний одновременно захлопнулось, породив совершенно чудовищную звуковую волну. Всё повторилось ещё раз и ещё раз, и полубезумный Проповедник, не найдя в себе силы сдерживать порыв, затянул мелодичный, высокий стон, извивающийся по одному его желанию в ту сторону, которую он сам выберет. Моментально в первых рядах нашлись те, кто ждал этого. Им ничего не нужно было объяснять, они в точности повторяли мелодию стона, зародившегося глубоко в груди Проповедника, как бы неожиданно он ни менял ноту или тональность. Всё работало слажено: люди храпели, получали по голове, били по голове других, цыкали, хрустели бумагой и выли. Выли так, словно, если они остановятся, то непременно умрут от некой духовной жажды. Они выли так, будто пили и не могли насытиться водой после всей долгой жизни, проведённой в пустыне. Когда одни прерывались, чтобы набрать в лёгкие воздух, их стон продолжали другие, не пропуская при этом ни одного подзатыльника.
Проповедник был счастлив. Он плакал. Он даже не смог бы сказать, был ли он вообще, или то был кто-то другой, воющий его устами, кружащий его в водовороте звуков, в незамысловатом, но прекрасном танце, полном экспрессии и годами невыказываемыми чувствами. Он видел каждого, он видел настоящее сияние, исходящие от этих людей, которые теперь по праву могли называть друг друга братьями и сёстрами. Это были и его братья и сёстры! Он любил всех их и каждого любил особенно, как не любил в этом мире больше никого другого. Он видел взгляды, блуждающие между рядами, полные не просто любви, но обожания, каждый из них наконец-то увидел Бога в себе и в каждом другом человеке. У них было что-то общее, общее происхождение, духовное родство. Теперь они могли любить.

***

Проповедник убрал руку от глаз и увидел прихожан. Он не знал ни имён, ни званий, каждого он назвал бы только своим братом или сестрой. И сражаться он будет за душу каждого из них, как положено хорошему брату, даже если все силы Ада ворвутся сейчас в здание церкви.
Многие уже достали писания и открыли их на случайной странице только для того, чтобы захлопнуть, и, улыбаясь, смотрели на Проповедника.
Он достал небольшую книжицу, исписанную его собственным мелким почерком.
- Если вы не против, то сегодня я расскажу вам другую сказку. - сказал он, демонстративно откидывая в сторону Книгу, сверкнул глазами, подчеркнув голосом слово "другую", и добавил: Но как только кто-нибудь всхрапнёт...
Против никто не был... В прочем, никто даже не заснул, так что пришлось по окончании сказки Проповеднику громко захлопнуть свою книжицу.
Так и прошло время за сочинением новых мелодий, и шло оно к вечеру. Все решили, что можно и расходиться. Проповедник же подытожил:
-Я люблю вас.

@темы: высокохудожественные говна, творяка

12:48 

all of us have a place in history. mine is clouds.
Вы знаете, "мораль" - это такое забавное слово!
В ограниченной по численности части общества будет всего 15% от общего числа индивидов, которые в неё верят, несут, как крест, как знамя или как что бы то ни было знаковое, лишь бы повыше нести. Это просто живые Орущие Головы. Вероломные уроды со священными именами на устах.
1% тех, кто несёт эту мораль, как портрет любимой: поближе к сердцу и никому не доверять, никому не показывать, ибо понимают, что новый логотип для бренда "мораль" быстро схватят, переведут на знамя, распнут на кресте, да унесут от них подальше. Великомученики и Страдальцы. Существа милые, хорошие, но совершенно бесполезные.
Есть и другие, их будет где-то 34%. Они любят комфорт, удобства и понимают, что если они удобны для общества, то и общество будет вполне удобным для них. Потому эту самую мораль они вешают на стену, как трофейное чучело. Дескать: "Вот, какой я молодец! Вот, какую рыбу поймал!" Такие люди - это Благополучные Производители, Работники, в коих осталась одна вера, вера в спасение и безопасность. Чучело же здесь - это просто безмолвный свидетель их крайней беспомощности.
49% других людей мне попросту неинтересны, для них прежняя мораль устарела, нуждается в модернизации, но сами ничего не меняют, только ждут, когда же им положат в голову что-то новое. Это Потребители.
Вы скажете, что я слишком пессимистичен и к тому же забыл один последний процент?
Нет, кое-какая надежда у меня всё же есть. Я надеюсь как раз на тот самый процент. Процент людей, которые эту мораль просто вывели, знают её, но никогда не пользуются.
Святые имена выгравированы на пистолетах, знамёна горят, портрет любимой выжжен в синапсах той доли мозга, что отвечала когда-то за человечность, а на стене висит трофейное чучело из зверя с названием спасение.

@темы: высокохудожественные говна, сами виноваты, что прочитали

13:25 

Поэма о Старом Моряке.

all of us have a place in history. mine is clouds.
Поэма о старом моряке

The Rime of the Ancient Mariner

Поэма - 1797-1798.

Перевод Николая Гумилева (1919)
Раз нажми сюда и не закрывай пока не прочтёшь



Я убит. Я чуть не плакал пока читал, чуть не сошёл с ума пока не закончил.

@темы: высокохудожественные говна, летаргия коллективного сверхразума, сами виноваты, что прочитали

Life In The Very Odd House

главная